У семи корчей

У семи корчей Моторная лодка режет непорочную голубень реки. А небо над нами такое высокое и сухое! В нем тает жемчужный след самолета.

Мы едем с Валерой Гайчуком на острова в Каховском море. Позади остался город с нависшими над ним заводскими дымами
(их отсюда хорошо видно), с добычей денег, троллейбусной толкотней, злыми очередями и мельтешением телевизора.
Седой Днепр широко разливается. По его берегам тихо стоят, призадумавшись, вербы, осокори. За ними тянутся огороженные до самой воды дома отдыха, пляжи с толпами загорающих. Занудная суета, чуждая истинным рыболовам. Мы плывем дальше, где нас ждут такие желанные и почти позабытые покой и воля.
Вскрикивает, завидев малька, и падает с плеском в воду тонкокрылая крачка, и душа смущается. Днями, годами, веками мечущаяся в городской сутолоке, она и здесь никак не спроможется обрести себя.
– По борту, в бардачке, возьми кружки, – улыбаясь, велит Валера. Он управляет мотором и указывает мне грубым слесарным, бригадирским пальцем. Я и сам знаю, что в укроме лежат еще крючки, плоские грузила и острый, как бритва, складень, которым сейчас порежу лук, хлеб, колбасу. Мы пьем по сто пятьдесят, естественно, перцовочки, закусываем.
За горячими пляжами пошли мелководные рдестовые зеленя и показались купы плакучих ив. Они парят, плавают, словно марево, далеко от берегов. Это Дядины острова, но сегодня мы плывем мимо.
И сюда уже добрался беспощадный город – с промышленными стоками, черными кострищами, притопленными сетями. Простите, могучие сомы, погибшие раки и наивно еще резвящиеся серебристые мальки.
По правому борту открылась Лысая гора – заповедный песчаный, некогда ритуальный холм моих дорогих пращуров. Тут и родник журчал. Кого он только не видывал на своем веку: воловьи упряжки древнейших русов, золотые пекторали скифов, кибитки гуннов, печенегов, вазы греков, Святославовы струги, татарскую тьму. Заглядывались на ту гору со стремительных «чаек» и мои предки – запорожские казаки. По святой белоснежной вершине уже при мне нагло топтались завоеватели: венгры, румыны, немцы. За ними степные ветродувы, колючее солнце и ливни доконали Лысую, расплющили.
Гора принишкла, подмывается течением, и, если бы не пустынная полынь да верблюжья колючка, что облепили ее бока, то и следа бы не осталось. Сколько раз мы здесь причаливали, встречая теплоходы и купаясь? Сколько тропинок нами исхожено тут по горячим, как сковорода, благодатным песчаным кучугурам?
А потом чья-то беспамятно-корыстная, советская голова додумалась соорудить рядом со славной горой... дом отдыха. В чарующей тишине загремели афроамериканские ритмы, чужие же пьяные танцы.
И мы едем мимо. Все дальше и дальше приходится искать покой и волю.
«Почему так получается? – пытаюсь нащупать ответ на этот мучительный вопрос. – Ведь и ты, малыш, виноват, что дурная башка разорила Лысую гору – наше древнейшее святилище? Ранее имперские соседи уничтожили Запорожскую Сечь – первое народоправие в средневековом мире. А может, то не дурная башка сотворила?»
За Лысой река поворачивает на юг, разливается неоглядно, превращаясь в Каховское водохранилище, которое мы уважительно называем морем. Левый коренной берег исчезает. Кажется, вот же он, в километре-двух, зеленеет в высоченных тростниках. Туда мы и рулим. Но это не берег – крохотные островки в плавнях – ошметки затопленного легендарного казачьего приюта, Великого Луга.
В старинные засушливые годы здесь паслись стада со всей приднепровской Украины и даже с Дона. Рыбу в озерцах руками ловили. На мощных песчаных кучугурах располагалась ставка ногайского хана Мамая, которого в России почему-то считают предводителем татар в Куликовской битве. Вот какая неудобная история тут затоплена!
К тем ошметкам-островкам вещего Великого Луга мы и припадаем душой. Лодка замедляет ход, и Валерий говорит пророчески:
– Целую неделю дымы тихо стоят столбами над мартеновскими трубами. А вырвемся сюда – буря!
Мой друг рожден был быть егерем или на худой конец артистом. Любит и знает деревья, травы, подводный мир. Носит рыжую бородку и усы, играет на гитаре, поет, держит приличную библиотеку.
y 7 korchey 1 А работает... слесарем по ремонту металлургических печей. Газ, пыль, матюги. Судьба? Думаю, что да. Отец Валеры тоже всю жизнь крутил болты, гайки. С детства брал его на рыбалку.
– Еще сплю-ю, а батя волокет на причал. Свернусь калачиком в лодке и вздрагиваю, когда он подсекает пудовых карпов...
Точно также и мой друг поступает со своим сыном Максом. Чуть ли не с грудного возраста тот катался с нами на Дядины острова. Помню, дождь лил, как из ведра. Мы со Светой и Валера с Надей сжались в тесной палатке. Крохотный Максимка тут же, молчит, посапывает... Парень вырос крепким, терпеливым, любит природу, рыбалку.
Когда я был занят, Валера – отчаянная казацкая душа – в одиночестве удил рыбу на этих островах, напротив которых, через Днепр, колюче огорожен лагерь особо строгого режима, откуда иногда бегут отпетые негодяи. Ну-ка,
попытайтесь хотя бы посумерничать здесь. Заодно услышите зловеще ухающих ночных луней да треск пятиметровых зарослей тростника, сквозь который ломятся дикие вепри! Видывали мы их не раз.
Почему мой друг упомянул бурю? А так бывало не раз. Приезжаем в голубой звенящей тишине. Лишь далекие белые теплоходы да баржи беззвучно скользят по водному зеркалу. И вдруг, откуда ни возьмись, задует легкий ветерок, погонит рябь, расколышет волну. Тучи набегут, и смотришь – Днепр уже ярится. Пенные валы наваливаются на островок. Летят брызги на палатку, и холодище приспеет, как летом на Северной Двине. Именно в наши выходные дни!
Лодка, наконец, вошла в махонький вымыв берега и мягко уткнулась в песок. Над нами раскинули ветви древние осокоря. Их листья шепчутся с легким ветерком. Мы спрыгиваем на островок, поросший мятой-драголюбом, водяным перцем, душистыми донником да шампиньонами. Кусочек суши тут высотой с полметра, шагов десять в длину и столько же в ширину. Со всех сторон, кроме реки, его обступает густой рогоз и матерый тростник. За ними – протока, новые кущи, разливы, и так на многие километры тянутся плавни с утками, цаплями, дикими кабанами, белыми кувшинками, стрекозами да желтыми кубышками.
Разгрузившись, поставив палатку и провозгласив традиционный тост «С берегом!», мы взяли удочки. Сотни раз наведывались сюда и всегда ломали голову:
«Где ловить?» Лучше всего укрыться от ветра в ближней протоке. Там столько уютных местечек, облюбованных красноперкой. Но она крайне пуглива и капризна. То берет ошалело, по-карасиному притапливая и унося поплавок. То не сыщешь ее днем с огнем.
Как-то в июльском зное, когда ненасытные бычки и те в изнеможении забились в глубинную прохладу, мы брели с Валерой по чистоструйной белобрысой отмели.
Он наугад кидал поплавок из гусиного пера на длинной тончайшей лесе. Ну, какая рыба-дура не заметит нас и тем более соблазнится крохотным хлебным катышем? Здесь никто и не ловил никогда. Пустое дело.
Но мы настойчивы.
Гусиное перо вдруг вздрогнуло, покосилось и устремилось прочь! Подсечка. Что-то мощно заходило, забилось с бурунами. Мой друг с трудом поднял золотистую, сверкающую красулю не менее чем на полкилограмма. Потом вторую, третью, и я стал их таскать.
Но туда нужно ломиться сквозь тростниковую, телорезную чащобу, проваливаясь в болотную жижу. Не лучше ли поудить в материнской реке? Отойти подальше от лодки и бросать наживку за водоросли. Проверить там тараньи, лещиные ходы, ямы с подмытыми корнями. Мелкая волна не помеха – клев смелее будет.
Или почему бы не стать на якорь, наладить донки? Осторожно опустить прикорм из глиняных шариков со жмыхом. Вот и волна утихает. Темную тучу куда-то унесло.
Да на такую ловлю уже нет времени. Солнце покраснело и огромным, невиданным в городе шаром валится к далекому лысогорскому берегу.
– Поищем судака? – чешет затылок Валера.
– Живец нужен, – слабо возражаю я.
– Айда в Кузьмичову протоку! – предлагает мой друг. У него свой резон.
Быстро поймать живца, ох, не просто, хотя мальков тут тьма. Ждешь, ждешь, а по заказу не выходит – нет клева. Сеток же мы не признаем ни в каком виде. Лишь в одном месте нас точно ждет удача.
Кузьмич, добрая ему память, коренастый с пузцом инженер-металлург стоял на своей лодке в той невзрачной протоке не один красный год. Ловил тарань, густырь, щучек, верховок. «А ваш крупняк не нужен мне, – говаривал он. –
В нем нет сладости!» Так протока и стала Кузьмичовой. Есть у нас еще Галины, Левковые ямы, Ивановские кучугуры, островок Политрука...
У рыболовов своя география.
Заруливаем в ту протоку. Вяжемся к тростнику, катаем мельчайшие хлебные шарики. Нам много не надо: пять-семь плотвичек, а лучше верховок. Отличиться сейчас – особая честь. Из подобной чепухи лепится класс рыболова. У меня уже четыре живца, у Валеры – три.
Он огорчен, да нужно отчаливать.
Взвывает мотор, и мы летим к Семи корчам. Здесь во времена Великого Луга, видимо, шумела роща-загляденье. А теперь в сумрачных ямах хоронятся хитрющие судаки, мохнатые от старости.
В этих-то местах мы с Валерой и останавливаемся. Берем спиннинги с грузилами, в стороне от корчей опускаем на дно мальков и начинаем подергивать. По стуку свинца ощущаешь: глина там, под толщей воды, или ракушки, камни, борозды или возвышения. Сплываем по этой глубине дальше. Слева видна мель, заросшая рдестом да канадской чумой, куда по вечерам хищники выходят на промысел. Гайчук резко подсекает и чмокает губами с сожалением:
– Эх, сошел!
Кружим у Семи корчей. Поклевок больше нет. Солнце потемнело, закручинилось, не коснувшись горизонта.
– В тучу садится. И Днепр посинел. Не к добру, – заметил я.
А Валера дернулся, перебирает леску руками.
– Сидит? – интересуюсь.
– Эх, не вовремя ты спросил, – шипит мой друг. Значит, судак опять сошел.
Слышу придонный стук по леске, подсекаю. Рано. Не дал заглотить живца. Вытаскиваю его. На нем – следы больших зубов. Меняю рыбку. Плывем дальше.
Задул предсумеречный бриз, и Днепр позеленел. Волны жестко стучат в борт, становится неуютно. Валера заволновался:
– Ух, вроде бы засек. Тя-яже-елый! Стальной спиннинг согнулся в дугу и дергается.
– Кто там? – спрашиваю.
Товарищ молча, с трудом тянет рыбу к лодке. Тут мой друг не удержал катушку. Она с визгом завертелась. Леса режет воду к мели.
– Отгребай! – рычит Валера. – Затянет в водоросли и оторвет! Молочу веслами изо всех сил.
Теперь нам ясно, кто там буянит, Сома трудно сдвинуть со дна. Потом же он идет, как миленький. Судак рвет снасть сходу, а поднятый – убегать в сторону не станет.
– Щука! – говорю уверенно.
– Она.
Изрядно повозившись, мы наконец-то увидели ее. Сначала темно-зеленую голову, затем огромный пятнистый бок. Сачишко у нас неважненький. Для леща, судака годится. Но что делать?
Я накинул его на раскрытую пасть хищницы. Она взбрыкнула, нырнула, и все пошло по новому кругу. От таких страстей рыба, наконец, устала и легла на бок рядом с бортом.
С помощью сачка и рук мы кинули ее в лодку и только сейчас заметили, что ветер разыгрался не на шутку. Солнце давно село. Днепр сердито побагровел. Пора и нам на покой.
На острове я с трудом раздул огонек, готовил еду. А Валера нашел в прибойных отмелях и приволок полусухой выворотень, похожий на лешака. Мы им прикрыли костер от ветра, сели в затишок и выпили за удачу.
Пламя теперь не пляшет. Позуживают самые голодные комарцы. С надеждой полакомиться ими явилась большая зеленая лягуша, которая давно тут обитает. Мы называем ее «жабон» и не прогоняем. Он вольно прыгает среди мяты, белых шампиньонов. Под выворотнем уже пылает жар. Где-то в ветвях с надрывом, хищно вскрикивает орлик. Что он учуял, стремительный вещун?
Нам сейчас не до него. У костра потекло сладкое, исповедальное радение о Боге и паршивой власти, о нашем душевном друге-поэте Юре Зарубе. Что-то давненько не появляется он здесь. Читаем его стихи. Толкуем об исчезающем водяном орехе-чилиме, о любви наших жен – Светы и Нади, о невозвратном Великом Луге, завтрашней ловле красноперок...

Виктор АХИНЬКО.

 

f tw yt25 moymir ok vk Google-plus2

Стрелково-тренировочный центр «Территория Z»

Генеральный дистрибьютор в Запорожье, Шторм

Дистрибьютор в Запорожье двигателей Парсун и лодок Шторм

Книга Спиннинговая рыбалка

Ваше фото